Есть один старый трюк истории: когда стране нечего предложить своим гражданам, она предлагает им угрозу.
Это происходит буквально сейчас. Снаружи эта угроза или изнутри - не имеет значения.
Главное, чтобы было на кого смотреть, когда тяжело смотреть в зеркало.

Есть иная идея, куда менее приятная, более длительная в реализации и потому недооценённая вещь: национальная идея, которая не требует врага. Идея, которая не заводит толпу, как крик, а удерживает общество, как крепкий фундамент.
Такая идея не создает контента и новостей, на ней тяжело заработать. Эта идея делает нормальной жизнь. Её не выкрикнут на митингах. Её заметят только по косвенным признакам: меньше страха, больше горизонта в обозримом будущем, меньше истерики и больше смысла.

Мы привыкли думать о мировом порядке как о шахматной доске, где каждый ход — попытка поставить кого-то в угол. Но что, если это не шахматы, а город? Что, если величие государства в XXI веке — не в том, чтобы иметь больше фигур, а в том, чтобы починить улицы, не дать потухнуть свету, сохранить тепло, обеспечив тишину и порядок?

Звучит совсем не героически. Может даже... скучно?
Но это, как по мне, возможно, главная и единственная возможность для человеческой цивилизации выйти из порочного круга.

I. Время "внутренних держав"

В мире, где информации больше, чем доверия, внешняя политика всё чаще становится продолжением внутренней. Не в смысле лозунгов, а в смысле статистики: демография, здоровье, занятость, цены на энергоносители, качество институтов. Кому-то кажется, что геополитика — игра больших людей в больших кабинетах. Но на самом деле она заключается в том же управление системами: вода, еда, цепочки поставок, технологии, киберриски и так далее.

Когда государство становится сложной машиной, война начинает выглядеть не как "героический акт", а как варварский способ управления рисками.
Как будто кто-то чинит серверный шкаф молотком. Можно, конечно, спору нет... Вот только потом удивляться не стоит.

Если этот сдвиг уже происходит (а он, я уверен, вас убеждать в этом не нужно, происходит), то становится возможным новый, странно прагматичный мир: тот, где национальные идеи — это не "проект прошлого", а страховка будущего.

II. Пять разных дорог — к одной трезвой цели

Есть страны, которые строят спокойствие через порядок. Есть те, кто строит порядок через законы. Есть те, кто строит закон через солидарность. И те, кто строит солидарность через испытания. Мир сложен просто потому что социум и люди его составляющие сложны.

Китай привык измерять достоинство государства результатом: что обещали — и что сделали. В этом подходе есть сухая честность: цифры не умеют притворяться. Но и цифры любят власти, если их держать в руках. Китаю в любом случае придётся научиться новому искусству: быть сильным так, чтобы окружающие не просыпались в холодном поту. Далеко не каждый гигант способен двигаться тихо. Но если способен — это уже высшее искусство (только представьте).

Россия устроена иначе. Её исторический рефлекс — выдержать. Сохраниться. Пережить. Страна, умеющая жить в больших расстояниях, и часто — в больших исторических температурах. Слабость русские воспринимают как угрозу, а силу — как необходимость. Но есть один секрет: сила не обязана быть нацелена наружу. Она может быть направлена внутрь — в правила, в справедливость, в здоровье городов и сёл, в нормальность, которая кажется мелочью, пока её не потеряешь. Иногда национальная идея — это когда государство перестаёт искать драму и начинает делать работу. И вот тут уже начинается зрелость.

Европейский союз — политический организм, который многие недолюбливают как раз за то, что он слишком похож на нормальную жизнь: соглашения, комиссии, компромиссы, вечные торги. Но история знает немного систем, которые так долго держали мир между взрослыми странами. Европа ошибается, спорит и колеблется — и в этом тоже её цивилизационная технология: там, где другие предпочитают лозунг, здесь предпочитают процедуру. Однако процедуры работают только тогда, когда есть безопасность — и безопасность работает только тогда, когда есть решимость. Европе предстоит научиться защищать себя так, чтобы не превращаться в то, от чего она когда-то отказалась (if you know what I mean).

Украина — это другой нерв. Это страна, у которой национальная идея выковывается не в кабинетах, а в реальности. В этой реальности всё просто: если ты слаб — ты исчезаешь. Но именно поэтому украинское будущее зависит от вещи, которая редко выглядит героически: от государства правил. Нельзя бесконечно жить на героизме; героизм — ресурс, который не воспроизводится. Воспроизводятся институты. И если Украина сумеет превратить свою стойкость в привычку к честным правилам, она станет одним из самых неожиданных центров модернизации в XXI веке (Хорошо тем, кто сейчас "на дне", ведь оттуда только один выход - только наверх).

США — страна, у которой две одновременно действующие суперсилы: способность влиять и способность раскалываться. Америке жизненно важно вернуть ощущение, что система работает — не для идеологий, а для людей. Не потому, что это "правильно2, а потому что иначе внешний курс будет каждый раз становиться заложником внутренней борьбы. Мир опасно устроен: в нём даже сильные государства могут проигрывать… сами себе. И если Америка снова научится давать своим гражданам уверенность в правилах игры, она станет куда более предсказуемым лидером — а это всегда снижает шанс войны. (Правда я искренне считаю, что "флаг лидера" пора передать другой державе, но об этом в другой раз)

Пять разных историй. Но все они упираются в один трезвый вывод: главная битва XXI века — не за территории, а за управляемость. За то, чтобы государство работало как система, а не как эмоциональный маятник.

III. Когда национальная идея перестаёт быть лозунгом

Самая опасная национальная идея — та, которая требует постоянного возбуждения. Она быстро становится зависимостью: обществу нужно всё больше определенных "смыслов", всё больше "подвигов" и регулярных свежих новых "угроз". В какой-то момент мир превращается в вечный митинг, а экономика — в реквизит.

Но национальная идея может (считай должна) быть другой: тихой, практичной, а главное - скучной. Смыслом становится не эмоция, а стандарт: качество школы, скорость суда, прозрачность бюджета, инфраструктура, здоровье нации, безопасность улиц, доверие к институтам. Это звучит как список для муниципального отчёта. И именно поэтому это работает: война не конкурирует с хорошей муниципальностью. Война конкурирует с миром.

Когда людям есть что терять — они становятся гораздо менее романтичными в отношении катастроф. Когда гражданин уверен, что завтра будет похожим на сегодня, — он не хочет, чтобы его будущее превращали в эксперимент или чтобы была мало мальская вероятность того, что все накроется медным тазом.

Дальше — цепная реакция: государство, которое умеет строить, реже хочет разрушать. Государство, которое зависит от торговли и технологий, дорожит предсказуемостью. Государство, которое бережёт людей как главный капитал, не разбрасывается ими. Государство, которое ценит правила, понимает, что правило "нам всё дозволено" — это первопричина войны.

IV. Почему это не утопия

Конечно, кто-то скажет: красиво написано, но мир устроен иначе. В мире есть амбиции, страхи, идеологии, травмы, гордость и история в конце концов.
Всё верно.
Однако именно они и делают этот сценарий реалистичным.

Потому что национальная идея — это не мораль. Это своего рода механизм призванный связывать общество, снижать энтропию, удерживать легитимность. Государствам нужны причины, чтобы держаться. И в нынешней эпохе дорогих войн и уязвимых экономик война становится слишком плохой сделкой даже для циников. Парадокс: цинизм в нынешней ситуаици вполне может стать союзником глобального справедливого мира.

Раньше война была способом решать проблемы. Сегодня она слишком часто становится способом умножать их. Раньше можно было перекрыть информацию и держать общество в единственном сюжете. Сейчас это не работает, ибо общество живёт в десяти сюжетах одновременно, и ни один не удерживается вечно. Раньше идеология была фундаментом. Сегодня фундамент — это работающая система.

И если бы я искал "новый мировой порядок" без возвышенных слов, я бы сформировал его следующим образом:
Страны, которые заняты собой, становятся опасны меньше.
Не потому что становятся добрее — а потому что становятся взрослее.

V. Новая формула глобального мира

Мир не наступает в тот день, когда все друг друга полюбят.
Мир наступает в тот день, когда войны перестают быть полезными.

И национальная идея — если она сделана умно — способна приблизить именно этот день.

Она связывает смысл государства не с конфликтом, а с качеством жизни.
Она делает нормальность ценной.
Она превращает развитие в национальную гордость.
Она заставляет элиты беречь систему, потому что система — их главный актив.
Она делает общество менее внушаемым, потому что людям не нужна постоянная "доза" исторической драмы.

В таком мире у стран остаются споры, конкуренция, обиды, интересы — всё остаётся, но исчезает главное: романтика разрушения и потребность в войнах.

И если это будущее и кажется слишком спокойным — возможно, нам просто непривычно, что величие может выражаться не в громкости, а в тишине.

Я сказал.